Неточные совпадения
И опять по обеим
сторонам столбового пути пошли вновь писать версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, серые деревни с самоварами, бабами и бойким бородатым хозяином, бегущим из постоялого двора с овсом
в руке, пешеход
в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот верст, городишки, выстроенные живьем, с деревянными лавчонками, мучными бочками, лаптями, калачами и прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неоглядные и по ту
сторону и по другую, помещичьи рыдваны, [Рыдван —
в старину: большая дорожная карета.]
солдат верхом на лошади, везущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подписью: такой-то артиллерийской батареи, зеленые, желтые и свежеразрытые черные полосы, мелькающие по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхушки
в тумане, пропадающий далече колокольный звон, вороны как мухи и горизонт без конца…
— Можете себе представить, мы чуть было не раздавили двух
солдат, — тотчас же начала она рассказывать, подмигивая, улыбаясь и назад отдергивая свой хвост, который она сразу слишком перекинула
в одну
сторону. — Я ехала с Васькой… Ах, да, вы не знакомы. — И она, назвав его фамилию, представила молодого человека и, покраснев, звучно засмеялась своей ошибке, то есть тому, что она незнакомой назвала его Васькой.
Он слышал, как его лошади жевали сено, потом как хозяин со старшим малым собирался и уехал
в ночное; потом слышал, как
солдат укладывался спать с другой
стороны сарая с племянником, маленьким сыном хозяина; слышал, как мальчик тоненьким голоском сообщил дяде свое впечатление о собаках, которые казались мальчику страшными и огромными; потом как мальчик расспрашивал, кого будут ловить эти собаки, и как
солдат хриплым и сонным голосом говорил ему, что завтра охотники пойдут
в болото и будут палить из ружей, и как потом, чтоб отделаться от вопросов мальчика, он сказал: «Спи, Васька, спи, а то смотри», и скоро сам захрапел, и всё затихло; только слышно было ржание лошадей и каркание бекаса.
Когда арестованные, генерал и двое штатских, поднялись на ступени крыльца и следом за ними волною хлынули во дворец люди, — озябший Самгин отдал себя во власть толпы, тотчас же был втиснут
в двери дворца, отброшен
в сторону и ударил коленом
в спину
солдата, —
солдат, сидя на полу, держал между ног пулемет и ковырял его каким-то инструментом.
Лицом к
солдатам стоял офицер, спина его крест-накрест связана ремнями, размахивая синенькой полоской обнаженной шашки, указывая ею
в сторону Зимнего дворца, он, казалось, собирался перепрыгнуть через
солдат, другой офицер, чернобородый,
в белых перчатках, стоял лицом к Самгину, раскуривая папиросу, вспыхивали спички, освещая его глаза.
Самгин молчал. Длительно и еще более шумно
солдат вздохнул еще раз и, тыкая палкой землю, пошел прочь,
в сторону станции.
Комендант по собственной охоте учил иногда своих
солдат; но еще не мог добиться, чтобы все они знали, которая
сторона правая, которая левая, хотя многие из них, дабы
в том не ошибиться, перед каждым оборотом клали на себя знамение креста.
Возвращаясь
в город, мы, между деревень, наткнулись на казармы и на плац. Большие желтые здания,
в которых поместится до тысячи человек, шли по обеим
сторонам дороги. Полковник сидел
в креслах на открытом воздухе, на большой, расчищенной луговине, у гауптвахты; молодые офицеры учили
солдат. Ученье делают здесь с десяти часов до двенадцати утра и с пяти до восьми вечера.
И японские войска расставлены были по обеим
сторонам дороги, то есть те же
солдаты, с картонными шапками на головах и ружьями, или quasi-ружьями
в чехлах, ноги врозь и колени вперед.
Выступили вперед два свидетеля: отставной
солдат Карапузов да слепенькая нищенка Маремьянушка."И было тем свидетелям дано за ложное показание по пятаку серебром", — говорит летописец, который
в этом случае явно становится на
сторону угнетенного Линкина.
Он оглянулся во все
стороны, быстро вплоть подошел к стоявшему пред ним Алеше и зашептал ему с таинственным видом, хотя по-настоящему их никто не мог слышать: старик сторож дремал
в углу на лавке, а до караульных
солдат ни слова не долетало.
Его арестовали дома, поставили у дверей спальной с внутренней
стороны полицейского
солдата и братом милосердия посадили у постели больного квартального надзирателя; так что, приходя
в себя после бреда, он встречал слушающий взгляд одного или испитую рожу другого.
— Ивана Силыча по жеребью
в солдаты отдали. На чужой
стороне жизнь покончил. А жена Иванова и детки его тоже все примерли. Один я остался
в живых.
— Ишь печальник нашелся! — продолжает поучать Анна Павловна, — уж не на все ли четыре
стороны тебя отпустить? Сделай милость, воруй, голубчик, поджигай, грабь! Вот ужо
в городе тебе покажут… Скажите на милость! целое утро словно
в котле кипела, только что отдохнуть собралась — не тут-то было!
солдата нелегкая принесла, с ним валандаться изволь! Прочь с моих глаз… поганец! Уведите его да накормите, а не то еще издохнет, чего доброго! А часам к девяти приготовить подводу — и с богом!
Еще
в городе
в доме деда (со
стороны матери) припоминаются сцены, где права"вотчинника"заявляли себя, вроде отдачи лакеев
в солдаты и арестантские роты, обыкновенно за кражу со взломом; но дикостей крепостного произвола над крестьянами — за целых десять и более лет, особенно у отца моего — я положительно не видал и не хочу ничего прикрашивать
в угоду известной тенденции.
Тюрьма стояла на самом перевале, и от нее уже был виден город, крыши домов, улицы, сады и широкие сверкающие пятна прудов… Грузная коляска покатилась быстрее и остановилась у полосатой заставы шлагбаума. Инвалидный
солдат подошел к дверцам, взял у матери подорожную и унес ее
в маленький домик, стоявший на левой
стороне у самой дороги. Оттуда вышел тотчас же высокий господин, «команду на заставе имеющий»,
в путейском мундире и с длинными офицерскими усами. Вежливо поклонившись матери, он сказал...
Почти каждый
солдат, взглянув с Северной
стороны на оставленный Севастополь, с невыразимою горечью
в сердце вздыхал и грозился врагам.*
Потом выслать другого, с каждой
стороны, потом 3-го, 4-го и т. д. до тех пор, пока осталось бы по одному
солдату в каждой армии (предполагая, что армии равносильны, и что количество было бы заменяемо качеством).
—
В роту идем из губерни, — отвечал
солдат, глядя
в сторону от арбуза и поправляя мешок за спиной. — Мы вот, почитай что 3-ю неделю при сене ротном находились, а теперь вишь потребовали всех; да неизвестно,
в каком месте полк находится
в теперешнее время. Сказывали, что на Корабельную заступили наши на прошлой неделе. Вы не слыхали, господа?
— Я на то здесь поставлен… а велят, я и пущу, — ответил
солдат и отошел
в сторону.
Веткин отошел
в сторону. «Вот возьму сейчас подойду и ударю Сливу по щеке, — мелькнула у Ромашова ни с того ни с сего отчаянная мысль. — Или подойду к корпусному и скажу: „Стыдно тебе, старому человеку, играть
в солдатики и мучить людей. Отпусти их отдохнуть. Из-за тебя две недели били
солдат“.
Большая (и с большою грязью) дорога шла каймою около сада и впадала
в реку; река была
в разливе; на обоих берегах стояли телеги, повозки, тарантасы, отложенные лошади, бабы с узелками,
солдаты и мещане; два дощаника ходили беспрерывно взад и вперед; битком набитые людьми, лошадьми и экипажами, они медленно двигались на веслах, похожие на каких-то ископаемых многоножных раков, последовательно поднимавших и опускавших свои ноги; разнообразные звуки доносились до ушей сидевших: скрип телег, бубенчики, крик перевозчиков и едва слышный ответ с той
стороны, брань торопящихся пассажиров, топот лошадей, устанавливаемых на дощанике, мычание коровы, привязанной за рога к телеге, и громкий разговор крестьян на берегу, собравшихся около разложенного огня.
— Вот это умно будет с твоей
стороны, очень умно! Чтобы тебя опять
в солдаты разжаловали! — воскликнула Муза Николаевна, и на ее глазах показались слезы.
Печальное происшествие 14 декабря, которое он своим зорким взглядом провидел
в течение десятка лет и старался предупредить, уничтожив
в корне «военное вольнодумство», как он называл укоренявшиеся
в среду русского войска «идеи запада», но находя постоянный отпор
в своем государе-друге, ученике Лагарпа, сделало то, что люди, резко осуждавшие систему строгостей «графа-солдата», прозрели и открыто перешли на его
сторону. Звезда его, таким образом, перед своим, как мы знаем, случайным закатом, блестела еще ярче.
Со слугою, отправились они
в столицу, остановились на Ямской, на постоялом дворе, наняли угол за перегородкой, отыскали писца,
солдата архангелогородского, пехотного полка Мохова, который на гербовом двухкопеечном листе написал просьбу, и, отслужив молебен, отправились
в корпус, на Петербургскую
сторону.
— Тут-с вот есть Иван, что горничную убил у нас, — начал он, показывая
в сторону головой, — он
в остроге содержался; теперь это дело решили, чтобы ничего ему, и выпустили… Он тоже воротиться сюда по глупости боится. «Что, говорит, мне идти опять под гнев барина!.. Лучше позволили бы мне — я
в солдаты продамся, меня покупают».
Подошли мы таким манером часов
в пять утра к селенью, выстроились там
солдаты в ширингу; мне велели стать
в стороне и лошадей отпрячь; чтобы, знаете, они не испугались, как стрелять будут; только вдруг это и видим: от селенья-то идет громада народу… икону, знаете, свою несут перед собой… с кольями, с вилами и с ружьями многие!..
— Мое дело, конечно,
сторона, любезный, — проговорил Петр Елисеич
в заключение, чувствуя, что
солдат подозревает его
в каких-то личных расчетах. — Но я сказал тебе, как лучше сделать по-моему… Она отвыкла от вашей жизни.
Всего больше удивило Домнушку, как муж подобрался к брату Макару. Ссориться открыто он, видимо, не желал, а показать свою силу все-таки надо. Когда Макар бывал дома,
солдат шел
в его избу и
стороной заводил какой-нибудь общий хозяйственный разговор. После этого маленького вступления он уже прямо обращался к снохе Татьяне...
Дядя Максим относился ко всем этим музыкальным экспериментам только терпимо. Как это ни странно, но так явно обнаружившиеся склонности мальчика порождали
в инвалиде двойственное чувство. С одной
стороны, страстное влечение к музыке указывало на несомненно присущие мальчику музыкальные способности и, таким образом, определяло отчасти возможное для него будущее. С другой — к этому сознанию примешивалось
в сердце старого
солдата неопределенное чувство разочарования.
Трофеи победителей состояли
в 310 пушках и мортирах и 180 знаменах. Число пленных простиралось до 283 офицеров и 4000
солдат. Число убитых с неприятельской
стороны превышало 10 000 человек. С нашей
стороны было убито и ранено 150 штаб — и обер-офицеров и свыше 3000 нижних чинов.
Дежурный унтер-офицер уже не хотел нас пускать
в казарму, но Зухин как-то уговорил его, и тот же самый
солдат, который приходил с запиской, провел нас
в большую, почти темную, слабо освещенную несколькими ночниками комнату,
в которой с обеих
сторон на нарах, с бритыми лбами, сидели и лежали рекруты
в серых шинелях.
Приказчики разгоняли их, дубася по чем попало железными замками, звали полицейских офицеров и
солдат; но те и сами не знали,
в какую им
сторону идти и брать ли этих господ, от которых хотя и припахивало водкой, но которые по большей части одеты были прилично, называли себя дворянами или чиновниками и с примерным бескорыстием усердствовали
в разбитии дверей тех лавок, хозяева которых не успевали вовремя явиться на место.
И рота
солдат — ружья на руку, штыками вперед — бросилась на толпу матрикулистов. С другой
стороны в нее врезались конные жандармы. Поднялся неистовый крик. Студентские палки и несколько солдатских прикладов поднялись
в воздух. Среди крика, шума и свалки послышались удары и отчаянные вопли.
Говорили, будто бы Филетер Иванович совсем убил квартального, и утверждали, что он даже хотел перебить все начальство во всем его составе, и непременно исполнил бы это, но не выполнил такой программы лишь только по неполучению своевременно надлежащего подкрепления со
стороны общества, и был заключен
в тюрьму с помощью целого баталиона
солдат.
Когда на безлюдной платформе, оцепленной
солдатами, осужденные двигались к тускло освещенным вагонам, Вернер очутился возле Сергея Головина; и тот, показав куда-то
в сторону рукою, начал говорить, и было ясно слышно только слово «фонарь», а окончание утонуло
в продолжительной и усталой зевоте.
— То-то вольней. Потому ежели как хрестьянам волю дали, надо и прочего звания людям дать льготу… и
солдату, и матросу… Послужи, мол, царю недолго, да и айда назад
в деревню, пока
в силе-возможности… А то нам, примерно, с тобой, куда уж
в деревню… Так, разве, на побывку, а то ищи себе на
стороне пропитания.
И вот, с одной
стороны, люди, христиане по имени, исповедующие свободу, равенство, братство, рядом с этим готовы во имя свободы к самой рабской, униженной покорности, во имя равенства к самым резким и бессмысленным, только по внешним признакам, разделениям людей на высших, низших, своих союзников и врагов, и во имя братства — готовы убивать этих братьев [То, что у некоторых народов, у англичан и американцев, нет еще общей воинской повинности (хотя у них уже раздаются голоса
в пользу ее), а вербовка и наем
солдат, то это нисколько не изменяет положения рабства граждан по отношению правительств.
Чиновники, офицеры,
солдаты не только присутствовали при этом, но своим присутствием участвовали
в этом деле и охраняли от нарушения со
стороны толпы порядок совершения этого государственного акта.
От Преображенских казарм, расположенных на окраине тогдашнего Петербурга, до Зимнего дворца было очень далеко. Пришлось идти по Невскому проспекту, безмолвному и пустынному. По обеим
сторонам его высились уже
в то время обширные дома,
в которых жили сановники. Проходя мимо этих домов,
солдаты входили
в них и арестовывали тех, которых им было велено отвезти во дворец Елизаветы Петровны. Таким образом, они арестовали графа Остермана, графа Головнина, графа Левенвольда, барона Менгдена и многих других.
Были грабежи и на «Невской перспективе», так что приказано было восстановить пикеты из
солдат для прекращения сих «зол». Имеется также известие, что на Выборгской
стороне, близ церкви Сампсония,
в Казачьей слободе, состоявшей из двадцати двух дворов, разные непорядочные люди имели свой притон. Правительство сделало распоряжение перенести эту слободу на другое место.
— Чудак! — усмехнулся
солдат, поглядывая
в сторону. — И он, и я, и ты — на то живём! Дело сделал и — вытягивай ходилки!
— Слушаю, — сказал Полторацкий, приложив руку к папахе, и поехал к своей роте. Сам он свел цепь на правую
сторону, с левой же
стороны велел это сделать фельдфебелю. Раненого между тем четыре
солдата унесли
в крепость.
Переправившись чрез Волгу под Симбирском, дедушка перебил поперек степную ее
сторону, называемую луговою, переехал Черемшан, Кандурчу, чрез Красное поселение, слободу селившихся тогда отставных
солдат, и приехал
в Сергиевск, стоящий на горе при впадении реки Сургута
в Большой Сок.
Вдруг со
стороны реки раздался выстрел, затем другой, третий.
Солдаты вскочили,
в один миг схватили ружья и бросились из леса по направлению к берегу, где выстрелы уже сделались частыми. Это поляки вздумали неожиданно напасть на русский лагерь.
Обучение
солдат шло непрерывно. Часто
в полночь,
в самый жестокий мороз он приказывал бить тревогу, и полк его должен был собираться
в несколько минут. Иногда тревога делалась как бы для отражения неприятеля,
в другой раз для нечаянного нападения на него, и Суворов сам вел полк ночью через леса,
в которых не было и следа дороги, заставляя
солдат в походе стрелять
в цель, рассыпаться
в разные
стороны, нападать бегом и атаковать штыками
в сомкнутом фронте.
У этого города завязалось упорное, кровопролитное сражение. Поляки дрались с отчаянной храбростью, но на
стороне русских было правое дело, и с ними был Суворов. Одно появление его перед войском удесятеряло силу
солдат, и они одержали новую славную победу. Множество храбрых пало близ Брест-Литовска. Товарищи по-христиански простились с убитыми и снесли их
в общую могилу. Это было 6 сентября 1794 года.
Молодой генерал Жуберт, видя, что победа склонилась на
сторону русских, сам повел
в штыки свое войско, ободрял
солдат, но роковая пуля сразила республиканского генерала. Он пал как герой, и последние его слова были...
Были грабежи и по Невской перспективе, так что приказано было восстановить пикеты из
солдат для прекращения сих «зол». Имеется также известие, что на Выборгской
стороне, близ церкви Самсония,
в Казачьей слободке, состоящей из 22 дворов, разные непорядочные люди имели свой притон. Правительство сделало распоряжение перенести эту слободку на другое место.
Он долго
в своей жизни искал с разных
сторон этого успокоения, согласия с самим собою, того, что так поразило его
в солдатах в Бородинском сражении: он искал этого
в филантропии,
в масонстве,
в рассеянии светской жизни,
в вине,
в геройском подвиге самопожертвования,
в романтической любви к Наташе; он искал этого путем мысли, — и все эти искания и попытки, все обманули его.